Материалы номера № 2 (422), 2024 г.

Я покуда не помер, задержался в пути.
Меблированный номер, магазины «Tati».

Негритяночка Сюзи — триста франков за час.
В этом жизненном вузе я учиться горазд.

В этом жизненном вузе — я студент-дуралей.
…А в Советском Союзе было как-то теплей.

Это памяти засечки: лента крошечной реки,
Стеариновые свечки, паровозные гудки.

Это счастье русской речи, сладострастье рузских встреч
И гудящая, как вече, раскрасневшаяся печь.

И полуденная дрема, и малиновый овраг.
Это дом. А жить без дома мне теперь известно — как.

Посмотри мне в глаза — даст Господь — ты увидишь
Крепкозубые слайды плутовки земли;
И одесский квартал, говорящий на идиш,
И родной, хоть и бешеный, Мант-ла-Жоли*.

И родной, и возвышенный русский райцентрик,
И Москву, впрочем, это большой разговор,
И руины моих доморощенных герник.
Даст Господь — ты поймешь — как я жил до сих пор.

— Ответствуй мне — какого беса ради
По фигуральной площади Пигаль
Твои мозги гуляют будто бля.и,
Ужель тебе себя не жаль?

— Но ведь твои накачанные плечи,
Его ручищи, а евойный пах
Здесь тоже притаились недалече,
В тлетворных этих горестных местах.

I

Земля кругла, как булава,
А власть везде одна — братва.
Везде одна и та ж услада —
Кромешный телек да жратва,
Да страсти Мазоха, де Сада.
Все остальное — трын-трава.

II

Тепло — убитые леса.
Общенье — камни-словеса.
Карьера — должность, а еда —
Коров убитые стада.
Цивилизация людей.
И новых с гулькин нос идей.

Это штангой ложится на плечи
Ночь — и как-то труднее дышать.
Это дочь и Наташа далече,
И брательник, и батя, и мать.

Непутевым движением резким
Мной проложен безумный маршрут.
Эмигрантская сказочка… Не с кем
Пообщаться, как хочется, тут.

Я отвечу за все хали-гали, за пигальский притон, за путан.
В трех соснах христианской морали — было дело —
                                                                                      и я заплутал.

Если юность сладима, бесстыжа —
                                          старость вряд ли сладима, как мед.
Это рыжее солнце Парижа не согреет меня — обожжет.

Юность пьяным манила запретом и вопила:
                                                                   «Святошам не верь!..»
А теперь… Впрочем, глупо об этом кукарекать
                                                                            и хныкать теперь.

А в развратном Париже
Ходят девки неглиже.

Я порой на них гляжу
В этом самом Парижу.

Разъедают, точно ржа,
Душу нравы Парижа.

Впрочем, я привык уже
В старом добром Париже.

Вокзалы, таможни, отели, мелькающих стран череда.
Мечта о домашней постели — несбыточная мечта.

Во странствиях этих нервозных есть, правда,
                                                                     и счастье — чуть-чуть.
Нежнейшей Лютеции воздух мне в легкие можно вдохнуть.

И можно дивиться, торопко расставшись со злыдней-тоской,
Слиянию зданий с Чертовкой, божественной
                                                                                пражской рекой.

И можно, бродя злато Прагой, найти путеводную нить.
...Конечно, быть плохо бродягой.
                                                             И все же им здорово быть.

Солнце точно сонное — мороз.
Осень путь прошла до середины.
Кашляет парижское метро —
Люди вспоминают, что едины.

Города едины — как вай-фай,
Как полки космических былинок.
И, проехав станцию Raspail,
Я хочу доехать до Кузьминок.

Отель. И креолка нагая.
Лечу с нею в тартарары.
И ноги свои раздвигая —
Она раздвигает миры.

Я знаю: дорожкой порочной
Меня занесло на Pigalle.
А все-таки этою ночкой
Не так беспощадна печаль.

— В Париже зимуешь? Поди же, хорошее, значит, житье.
Кого же ты встретил в Париже? — Я встретил себя самое.

И стала тошней, чем отрава, горчащая каша стыда.
Нет лучше бы, лучше бы, право, себя не встречать никогда.

И я — дабы намертво слиться с веселой толпой — побежал
В жующий хот-доги и пиццу, поддатый Латинский квартал.

Лотки-лотки и мани-мани,
И огоньки-огни греха.
Пигаль, как пигалица, манит
К себе заезжего лоха.

А в небе, в рамочке небесной —
Точно божественный укор —
Над суетящеюся бездной
Парит, как месса, Sacré Coeur.

Какого мне еще презента?
Живу, тоску взашей гоня.
Машина времени — подземка
Парижская — везет меня

На Птичий — на Блошиный — рынок,
Футбол простецкий городской.
Рубанок Кио — нет заминок —
Снимает стружку лет с лихвой.

Я снова — мальчик. Смерч злодейства
Наивно дремлет. Спи, плохиш!
…Так получилось — счастье детства
Московского — вернул Париж.

Реактор-мозг, как смерч, двужилен,
Подвижней, яростней, чем ртуть,
Седые шупальцы извилин
Нащупывают точный путь

К победе — сохраненью рода.
И тает смысл иной — как воск.
Любовь и дружбу не природа
Являет миру — грешный мозг,

Который врет себе — и веря
Себе — взорваться не спешит.
Земшар — косящий зраком зверя —
Добрее кажется на вид.

Темнеет. Тает день ириской во рту. Стоят домишки в ряд.
По древней улочке парижской простые люди семенят.

Идут.  В зубах у них батоны. Жуют французы на ходу.
Как сталкер по ухабам «зоны», и я домой к себе иду.

А где мой дом, скажи на милость?! Иду и думаю о том,
Что как-то странно получилось: моя душа и есть мой дом.

Тараканов красных полчище наступает, входит в раж.
Бар внизу гудит грохочуще, наверху — араб-алкаш.

А на улице — фекалии, запах мощно в ноздри бьет.
Возле площади Италии, может, ходит бегемот?

Грусть — моя однофамилица. Думку думаю одну:
Бог ты мой, куда б намылиться? Лишь осталось на Луну.